немой официант

Спектакль был представлен в программах проекта Центрального дома актёра им. А. А. Яблочкиной «Нефестиваль молодых и независимых» (Москва) и театрального фестиваля «Волков. Подмостки» (Ярославль).

Слово режиссёра: «Основной мой интерес в этой работе состоит в том, чтобы реализовать игру. Текст пьесы — игровой и, в этом смысле, конфликтный: конфликт между актёром и зрительным залом лежит в именовании и переименовании, которые происходят во время актёрской игры. Именовании и переименовании — всего того, что воспринимает зритель. Актёр формирует и наполняет пространство посредством произнесённого текста. И делает он это отказавшись на время от своей повседневной личины (от того, что Г. И. Гурджиев называет личностью), вглядываясь в пустоту и вслушиваясь в тишину — устанавливая контакт (или безнадёжно ожидая контакта) с невидимым. Если актёр действительно делает это, его игра становится священной. В этом смысле, я следую в русле того созерцательного и медитативного театра, который предлагает мой учитель Ю. Н. Погребничко — следую не по форме и не в эстетике, а в направленности внимания и в понимании целей и задач театра вообще, коими являются: перевоплощение актёра, катарсис зрителя и соборный духовный опыт. Впрочем, театр, которым я занимаюсь, можно охарактеризовать и немного иначе: как бесцельную игру и бесцельное созерцание — т. е., как игру ради игры и созерцание ради созерцания, не имеющих целей вне себя самих.

Что касается Пинтера, то он был человеком политически и общественно активным, и в его пьесах присутствуют острые социальные темы, но, в то же время, он отделял в себе художника от гражданина и его гений поднимает его пьесы с уровня простого социального комментария. В пьесе «Немой официант» присутствует тема насилия: насилия одного человека по отношению к другому и некой власти (государственной или иной) по отношению к человеку. Это одна из тем. Другая тема, это то, что в Православии называется оставленностью. Это одиночество в полной пустоте и ожидание — напряжённое ожидание чего-то. Тема одиночества меня впечатляет своей экзистенциальной человеческой драмой. Тема ожидания вдохновляет меня. Тема насилия даёт пьесе и спектаклю необходимое заземление, необходимый грубый первый план — потому что театр, это вещь грубая — грубый первый план, за которым может быть что-то ещё. В совокупности, эти темы способствуют тому, чтобы сделать спектакль одновременно созерцательным и драйвовым.

В оригинале, по-английски, пьеса называется «The Dumb Waiter».  В этом названии содержится игра слов и смыслов. «Dumb» значит «тупой» и употребляется в значении «немой». «Waiter» общеупотребимо используется в значении «официант». Вроде бы получается «Тупой…», но скорее всё же «Немой» — «Немой официант».

Сцена представляет из себя подвальное помещение без окон, тускло освещённое. Следы какой-то прежней неизвестной жизни, которая ушла отсюда.  Полуразбитый кафельный пол хрустит под ногами. Возможно, когда-то здесь была кухня, но однозначно это не читается — всё оборудование давно вывезено, поставлены две кровати. На них сидят два человека в чёрных костюмах-тройках, в белых сорочках и чёрных галстуках. Чего-то ждут. В какой-то момент в пространстве межу кроватями в задней стене обнаруживается люк кухонного лифта. Лифт становится как бы третьим действующим лицом. Тогда обнаруживается ещё одно значение названия пьесы — «Кухонный лифт» — по-английски он называется «dumbwaiter», в одно слово. По ходу развития действия, проявляется и ещё другое значение названия: «dumb» — всё же «тупой», а «waiter» — не официант, а дословно от слова «wait» («ждать») — «тот, кто ждёт», «ожидатель» — «Тупой ожидатель».

Пространство, его атмосфера и предлагаемые обстоятельства пьесы провоцируют исполнителей на существование в определённом состоянии: они вслушиваются в тишину, иногда всматриваются, а чаще вчувствуются в пустоту снаружи комнаты — делают они это и вместе со своими персонажами, и продолжают это делать сами, когда их персонажи отвлекаются. На протяжении всего спектакля присутствует ощущение неизвестности, опасности, напряжённого ожидания и, в то же время, из текста постоянно высекается юмор: от того, что играется — жутко, от того, как играется — смешно.  Это комедия, комедия угрозы.  Жутко смешная.

Пьесу я перевёл сам. В переводе я, прежде всего, пытался сохранить игровую сценическую фактуру текста Пинтера, а также заложенные автором музыкальность и ритм текста, и характерность речи персонажей.

Пьеса поставлена без сокращений и без добавлений, и без выворачивания автора наизнанку.»